Сегодня в Одессе погибла женщина. На пляже. Лето. Море. Одесса. Воздушная тревога. В небе сбивают вражеский беспилотник. Люди не бегут в укрытие. Люди смотрят. Потому что это уже стало почти аттракционом: вот он летит, вот его сбивают, вот сейчас будет бах. И вот бах. Осколок. Шея. Кровь. Скорая. Поздно.
И сразу начинается любимая украинская народная игра последних лет: найти крайнего за пять минут.
Скорая виновата? Руки прочь от скорой! Врачи тоже люди. У них тоже есть жизнь. У них тоже есть дети, страх, усталость, нервы и право во время тревоги находиться в укрытии. Но они всё равно едут. Едут туда, откуда нормальный человек должен уходить. Едут спасать тех, кто решил, что тревога — это фоновая музыка к отдыху.
Городская власть виновата? Да, вопросы есть. И серьёзные. Если конкретный пляж официально не был открыт, но фактически работал, значит кто-то это видел. Кто-то понимал. Кто-то делал вид, что не понимает. У нас вообще много мест, которые «не работают», но работают. «Не разрешены», но открыты. «Не согласованы», но приносят деньги. Это не одесская хитрость. Это война. Тут цена такой хитрости — человеческая шея, пробитая осколком. Но справедливости ради: именно Игорь Коваль вышел с видеообращением и соболезнованиями. Вышел, когда многие предпочитают переждать, промолчать, раствориться в воздухе и потом сказать: «мы изучаем ситуацию». Хорошо, изучайте. Только жизнь уже не вернёшь.
Сами мы виноваты? Тоже да. Нам неприятно это слышать, но надо сказать. У нас нет культа сохранения жизни. У нас есть культ «авось». Культ «пронесёт». Культ «я только посмотрю». Культ «а что такого». Культ телефона, который надо достать раньше, чем включить голову. Мы едем к морю, как будто завтра его закроют навсегда. Летом паркуемся как попало. Перекрываем проезды. Создаём пробки там, где потом должна проехать скорая. Во время тревоги продолжаем лежать на полотенце. А когда случается трагедия, спрашиваем: почему помощь не прилетела ангелом с неба за тридцать секунд?
Главный виноватый, конечно, известен. Это россия. Это её дрон. Это её война. Это её смерть, прилетевшая на одесский пляж среди белого дня.
Но после главного ответа начинается неприятная часть разговора. Почему люди были там во время тревоги? Почему пляж работал, если не должен был? Почему мы снимаем чужую беду вместо того, чтобы отойти, помочь, дать дорогу?
Почему в городе, который каждый день живёт под угрозой, до сих пор надо объяснять взрослым людям, что тревога — это не рекомендация и не звуковое оформление курортного сезона? Сегодняшняя трагедия особенно страшна именно своей картинкой.
Потому что это не подвал. Не руины. Не ночной пожар. Это Лето. Пляж. Женщина, которая приехала к морю. И осколок, у которого не было ни имени, ни сострадания, ни второго шанса.
Никакой текст не вернёт её домой.
Никакие соболезнования не отменят этой смерти. Но если после этого мы снова будем лежать на пляже во время тревоги, снова снимать сбитие шахедов на телефон, снова спорить о том, кто должен был нас спасти от нашей же беспечности, значит мы ничего не поняли.
А если мы ничего не поняли, следующая трагедия уже будет не случайностью. Она будет продолжением.
